Невельской. Глава VIII. Дуэ: вслед за черной пуговицей, или Руины в угольной пыли

Михаил Пимонов

Руины какие-то… На Сахалине руины, конечно, не редкость, но здесь, в этом тесном ущелье меж сопок, куда мы вдруг свернули с просторной приморской дороги, их как будто нарочно собрали. Словно музей разрухи. Зачем? Уныло смотрится. Даже не уныло – жутковато…

Какие-то внезапные деревянные хибарки меж кустов. Хотя они даже уютны, как-то что ли встроены в природу. Но каменные остовы через дорогу от них – нет. Торчат гнилыми клыками. Вот вроде бы – по очертаниям – бывший дом культуры. Рядом, недалеко, – то ли ТЭЦ, то ли еще какое промздание. Хотя какое уж там здание, только стены. И – окна, окна, окна. Верней глазницы. Сюда бы вечер, сизого чего накинуть на небо, конвульсивно моргающих фонариков в эти глазницы – и можно вздрогнуть. Я и вздрагиваю, едва представил. А Воробчуков еще, как нарочно, выруливает ме-едленно. Nissan по плохо наезженному снегу идет мягко, тихо, – комфортабельным черным танком.

– Сергей Анатольевич, слушайте, а в Дуэ-то скоро будем? – Спрашиваю. – Вы же вроде говорили, что совсем недалеко.

– Так уже, – Воробчуков будто чуть удивляется. – Вот же. Дуэ.

– Это?! – представляю, как у меня заметался взгляд. – Не было ж указателя!

Был.

«Да как был, – думаю, – я бы сфотографировал». Еду и не верю, что мог пропустить.

– Ты не заметил просто. Там, прямо на повороте, когда от моря ушли. Коротенький же, три буквы всего: Дуэ, – Воробчуков произносит нарочно затяжно, будто по слогам. – И там столбик еще такой… Высокий… Не заметил. Назад поедем – покажу.

Молчу. Смотрю. Едем. О! Вспомнил аргумент!

– Стойте! Вы же говорили в Дуэ живут. Говорили – разруха, упадок, но все жилое.

– Так живут. Вот, смотри, как раз въезжаем в «спальный район».

Смотрю на него. А он не шутит. А мимо как раз плывет волной облезлая голубоватая двухэтажка. Низ из бруса, окна уже почти ушли в землю. Второй этаж то ли штукатурить пытались, то ли обшили чем… Брошена – видно – не так давно. Окна еще почти целы. Крыльцо оторвано. Буквально оторвано: остатки висят с торца здания. И само здание – волной. Нет, волнами, его словно колышет во всех трех измерениях. Одновременно. Навожу фотоаппарат, выравниваю по горизонту – криво стоит. Пытаюсь «выстроить» горизонт кадра по какой-то из граней этого экс-жилья – все равно, криво все остальное. Не дом, а желе.

Тормозим. Я еще весь в той выпукло пляшущей двухэтажке, а Воробчуков говорит:

– Вот, смотри, это всё – улица Чехова.

Я оборачиваюсь, и прямо мне в глаза черным по белому: УЛ. им Чехова 79, и еще раз, но уже исчезающе-линяло-белым в отдельном черном прямоугольнике: 79. Обыкновенная эмалированная белая табличка. Старая. Подъедена по краям ржавчиной. Но стена, на которой она пришлепнута… то ли лишаем пошла, то ли покусана так… трещины, рытвины, разные цвета, потеки явной сырости… А домик ничего так, ровненько стоит. И крыша добро смотрится. Окна только изморозью подернуты. Не все… Потом, когда посмотрим всё, весь жилфонд, я пойму, что это лучший дом поселка. Элитное жилье…

У него же во дворе – деревянная двухфигурная композиция, которая мне кажется иллюстрацией из Сервантеса. Дон Кихот с усами, в плаще и при копье. И коленопреклоненный Санчо. Правда, тощенький. И синий. Самовольно назначаю это творение местного Неизвестного гербом поселка. Неофициально. До лучших времен.

Хотя они, эти лучшие времена, для поселка, похоже, в прошлом…

 

…Бошняк приехал с севера. Перебравшись у мыса Лазарева (это на материке) к мысу Погиби (уже Сахалин), далее он спускался к югу где берегом острова, где вдоль него. Настолько быстро, насколько позволяла «собачья тяга» его нарт. Задача у него была простая и четкая: найти уголь, понять, можно ли к месторождению подходить на кораблях и где это будет удобнее, оценить настроения населения на острове и его отношение к Китаю и Японии. И еще – проверить слух, действительно ли в этих краях на острове жили русские матросы, высаженные некогда по приказу Резанова.

Уголь Бошняк нашел быстро. Гиляк Закован, обладатель той самой черной угольной пуговицы, не обманул: из этой горючей породы на острове в самом деле были сложены целые горы. Уголь начал встречаться уже чуть севернее устья реки Вияхту – сперва разбросанными по берегу камнями, потом и в обнаженных пластах. Но более всего угля в самом деле оказалось в Дуэ – здесь прямо вдоль берега на протяжении 21 километра тянулись совершенно оголенные пласты толщиной до полуметра. При этом залив Дуэ, на первый взгляд (зимой здесь все покрыто льдами), был вполне удобен для стоянки судов.

Летом того же 1852 года это подтвердил прапорщик Воронин, отправленный по следам Бошняка для того, чтобы оценить и проверить уже именно доступность угольных богатств Сахалина. Тщательно промерив устья нескольких впадавших в Татарский пролив рек и проток, он отметил в отчете наиболее перспективные места – и с точки зрения доступности с моря, и наиболее богатые углем, и удобные именно для устройства поселений. По сути во всех этих точках позже возникли (и существуют до сих пор) населенные пункты – Вияхту, Мгачи, Александровск-Сахалинский, Дуэ. При этом в районе Вияхту, а после и в Дуэ уголь начали брать уже в следующем 1853 году. По сути – прямо с берега, почти что голыми руками. Для нужд только-только нарождающегося парового флота России. Так что с этого времени, наверное, имеет смысл вести отсчет начала «угольной промышленности Сахалина».

Ей же благодаря Дуэ пережил подлинный период расцвета в тридцатых годах ХХ века, на волне стахановского энтузиазма, когда уголь именовали не иначе, как черным золотом. В ту пору здесь его добывали уже и в шахте – Макарьевской. Но к концу семидесятых шахта оказалась нерентабельной, ее закрыли и… это стало началом конца. В поселке, где некогда проживали несколько тысяч человек, сейчас остаются менее сотни живых душ.

Так выглядит стенка берега залива Дуэ в наше время. Но это уже не уголь – его аккуратно «срезали» еще в позапрошлом веке

Как символ неумолимо надвигающегося конца – здание администрации. Еще крепкая двухэтажка с балконами, четырехугольными колоннами и даже пластиковым окном (правда, торчащим совершенно одиноко и удивительно), она уже приговорена. Все таблички еще на местах. Все окна целы. Еще полощется (правда, уже едва-едва) потрепанный, непонятно как примотанный к перилам российский триколор, но… здание фактически оставлено. Чтобы не топить зимой. Чтобы не содержать. Накладно. И бессмысленно. Своей администрации в Дуэ более по сути нет. Последняя глава местной власти – уже на правах обычного жителя – остается в поселке, в той самой «элитной» двухэтажке на ул. Чехова, 79.

А для нового главы, «окормляющего» сразу два соседних муниципалитета, бесперспективный Дуэ явно – падчерица. Или пасынок. Потому для отправления своих обязанностей новому главе достаточно двух приемных дней в неделю (понедельник и пятница) и в качестве кабинета – обычной квартиры в одном из полудышащих жизнью домов в самом конце улицы-ущелья. Сюда же переселили и клуб, и почту, и фельдшерский пункт. Поближе к народу. Сюда же – прямо главе – привозят хлеб. На весь поселок. Один раз в неделю.

В администрации же остается пока только библиотека. И это уже кажется чудом. Само же здание – словно пограничный пост. До него улица уже практически мертва, здания в основном покинуты, большинство обращены в руины. За ним, словно еще не замеченные в дальнем, глухом углу, и потому еще дышащие, пусть уже едва-едва, последние обитаемые – но тоже почти что руины.

И администрация – оштукатуренная и беленая, как будто напоследок наряженная в белые одежды, с едва колышущимся, словно тяжело вздыхающим, флагом, по сути уже сдана.

В Дуэ сейчас – прямо на наших глазах – как будто само время умирает. Год за годом. Метр за метром. Дом за домом.

А ведь это – старейший русский поселок острова! Военный пост основан здесь в 1856 году. Раньше него в 1853 г. был выставлен только Муравьевский на берегу залива Анива, но он позже был снят.

Так что здесь сейчас как будто умирает сама история.

Но одну эпоху обычно сменяет другая. Какая настанет в Дуэ, на Сахалине, когда (и если вдруг) русский флаг здесь уже совсем не сможет дышать? Пора подумать. Самое время.

Большой фоторепортаж о современном состоянии поселка Дуэ – здесь

 

Почему Бошняк оказался на Сахалине? Почему этот глубокий рейд был в плане исследований Невельского в числе первых – и значит наиболее важных? Он искал русский след. Доказательства того, что Сахалин по праву принадлежит России. И это оказалось куда сложнее и рискованнее, чем обнаружить уголь.

Из Дуэ Бошняк возвращается к речке Мгач. Здесь в селении оставляет утомленных собак и заболевшего одного из своих людей. Ему нужно на реку Тымь – туда, как рассказывают гиляки, перебрались те пятеро матросов, что были высажены в начале века в заливе Анива по приказу Николая Резанова.

По схваченному льдом руслу реки Мгач на нанятой у местных нарте в сопровождении одного только казака и проводника Бошняк пробирается в глубь острова. Не исследованного еще никем. Не известного. Перевалив через хребет, от истоков другой реки – Пуджима – он спускается к петляющему руслу самой большой реки Сахалина – Тымь. И далее, двигаясь на север и северо-восток, поднимается вдоль нее на десятки верст, ведомый лишь рассказами местных жителей, временами более похожими на легенды.

Орочоны, живущие в селении Итквар, разъяснили ему, что русские жили около селения Чевор-во, и что двое из них даже имели детей от своих кекгальских жен. Выясняется, кстати, что орочоны, по бытующему у них преданию, переселились на Сахалин с материка, как раз из Удского края (помните речку Уда, от которой идет пока граница России и Китая?), и считают потому себя подданными России.

Самагир, манчжур и орочон (рисунок XIX в.)

В селении Чхар в руки Бошняку попало настоящее сокровище – письменный документ. Живущие здесь кекгальцы продали ему «за три аршина китайки четыре листа, вырванных из часовика, и объяснили, что жившие здесь русские имели книгу. Из числа этих листов один был заглавный, на котором едва разборчивым почерком было написано: «Мы, Иван, Данила, Петр, Сергей и Василий, высажены в аянском селении Тамари-Анива Хвостовым 17 августа 1805 года; перешли на реку Тымь в 1810 году, в то время, когда пришли в Тамари японцы».

Выяснилось, что последний из русских, Василий, умер совсем недавно. Кекгальцы показали и три избы, где жили русские. При избах – огороды, которых местные не возделывали.

Это было то, что он искал. Можно было возвращаться. Однако Бошняк, кстати и на берегах реки Тымь обнаруживший месторождения угля, решает дойти по ее руслу до восточного берега Сахалина. Преодолев еще более 80 км, он добирается до впадения Тыми в Ныйский залив. И оказывается, что это почти та самая точка, в которой летом 1949 года на «Байкале», следуя из Петропавловска-на-Камчатке, подошел к Сахалину Невельской. И здесь же сходу развенчал одно из заблуждений своего предшественника – Крузенштерна, который принял Ныйский залив и впадающие в него реки (среди них и, как теперь выяснилось, – Тымь) за рукава и устье Амура.

Все, круг замкнулся. Отсюда Бошняк, «имея раны на ногах, совершенно изнуренный от усталости и голода, после трехнедельного странствования возвратился в селение Мгач. Притом 10 дней он питался только юколой (вяленой рыбой), брусникой и полугнилым тюленьим мясом, ибо своя провизия и чай у него вышли». Забрав свою нарту, они сумели добраться только до селения Тык (это еще на Сахалине), так как почти все собаки у них околели. Провизии не было уже совсем никакой, и питаясь почти только одним нерпичьим жиром, на наемных нартах 22 марта едва живые дотащились они наконец до Николаевска.

В том же стиле, в том же ритме, с той же отдачей проходили и все другие командировки. Пока несли собаки – ехали на нартах. Глубокий снег, собаки останавливаются – офицеры идут впереди нарт. По пояс в снегу. Редко – на лыжах. Застала распутица (бывало и такое) – опять впереди нарт, но уже по колено в грязи. Лучшая дорога – русло замерзшей реки. Летом – опять же река, но вместо нарт и собак – лодка или байдарка. Отдельная и очень редкая роскошь – олени вместо собачьей упряжки.

Провизия, взятая с собой, почти всегда заканчивалась раньше срока – как и в этот раз у Бошняка. Конечно, «на берегу» Невельской планировал все тщательно, даже слишком, но просто с собой все и сразу – не увезешь. К тому же часто маршрут уже в пути становился длиннее. Болезни. Их не предугадать заранее. И скорую не вызовешь. Отдельная тема – почта. Можно было сообщить в Петровское о происшествиях в пути, передать «писку» с местными, но нередко здешние горе-ямщики добирались так долго, что офицер, посылавший письмо, возвращался раньше них. И вот это вот все Невельской называл просто и спокойно – командировка.

Бошняку с Сахалином еще повезло, это был не самый долгий рейд. В 1852 году рекордсменом оказался Чихачев – он за одну из своих «командировочек» преодолел… 762 километра! Значительную часть из них – просто пешком. Восемь дней питаясь все тем же нерпичьим жиром и местным «хлебом» – юколой.

Но выполнил все, что ему было поручено. В итоге стало ясно, что по берегу Татарского пролива, который прежде считался голым и неприступным, существуют бухты и заливы, пригодные для устройства стоянок судов, причем и в зимнее время. К этим бухтам – без сомнения – ведут всевозможные пути от реки Амур. Например, к заливу Нангмар (оказавшемуся в самом деле заливом Де-Кастри, но поскольку Чихачев его «переоткрыл», Невельской присвоил этой гавани его имя), проще всего добраться по озеру Кизи и впадающим в него рекам.

Вид на Амур по выходе из Хинганского хребта (рисунок художника Мейера, 1855 г.)

Ну а ветеран Орлов уже в первую же командировку 1852 года фактически разрешил главный – пограничный вопрос, висевший в воздухе более полутора веков. Хинганский хребет от верховьев реки Уды НЕ ИДЕТ на северо-восток к Охотскому морю. Напротив, он «спускается» сперва на юго-запад, а после буквально «падает» почти отвесно на юг до самой Кореи (на самом деле все немного сложнее, единого хребта нет, речь идет о сложной горной системе, но на суть дела это не влияет). Орлов проследил ход Хингана до начала вот этого самого «падения» на юг.

Карта, составленная по итогам работы Амурской экспедиции. Очертания берегов, направления течений рек, где находятся населенные пункты и как идут горные хребты – обо всем этом Россия и весь мир узнали в результате бесчисленных «командировок» – глубоких разведочных рейдов – членов команды Невельского

Невельской тут же – пока осторожно – сообщил обо всем этом губернатору Муравьеву в Иркутск, тот – выше. Разумеется, он предлагал как можно скорее занять постами бухту Де-Кастри и селение Кизи на одноименном озере. И продвинуть исследования дальше. Еще Невельской просил, как всегда, – офицеров, хотя бы двоих, «нижних чинов» – хотя бы 50. Паровой катер для промеров фарватеров в устье и протоках Амура…

Но почта ходила редко. Всего четыре, хорошо если пять раз в… год! Даже до самого ближнего к Петровскому оплоту цивилизации – порта Аян с закрытием навигации нужно было добираться по ледяной пустыне более тысячи верст.

Поэтому ответов Невельской не дожидался. Он просто работал. Он лучше всех понимал, что нужно спешить.

Смотрите также

Невельской. Глава VII. Когда остров превращается в полуостров…

Невельской. Глава VII. Когда остров превращается в полуостров…

Потратив полтора года на доказательство того, что эти земли нужны России и их стоит тщательно изучить, Невельской наконец получил высочайшее благословление. Амурская экспедиция смогла приступить к тщательным исследованиям в нижнем течении Амура и на Сахалине. Одним из первых назначений разведочных рейдов стало селение Дуэ.

Сахалин. Дуэ: обитаемые руины. Фотопоток

Сахалин. Дуэ: обитаемые руины. Фотопоток

Дуэ – одно из старейших русских поселений Сахалина. Возникшее на месте военного поста, Дуэ долго если не процветало, то по крайней мере жило за счет угля, добываемого из расположенной неподалеу шахты. Но потом шахту закрыли. А дальше – обычная история. Сейчас поселок более всего напоминает Сталинград. 

По следам Невельского: весь путь в фотографиях Сергея Воробчукова (часть II)

По следам Невельского: весь путь в фотографиях Сергея Воробчукова (часть II)

Вторая часть сквозного фототчета Сергея Воробчукова об экспедиции по следам адмирала Невельского начинается кадрами Петровской косы – узкой полоски суши, где исследователи вынуждены были основать зимовье, ставшее на пять долгих лет столицей и основным пристанищем членов Амурской экспедиции. 

Комментарии

Комментарии публикуются на сайте только после предварительной модерации. Это может занять время...

Добавить комментарий *