Невельской. Глава VI. Бросок в Париж. Внезапно

Михаил Пимонов
Самые частые попутчики в этом путешествии – сопки...
Самые частые попутчики в этом путешествии – сопки... фото: Михаил Пимонов
...и море
...и море фото: Михаил Пимонов
Дорога то соверешенно плоская, то вьется вдоль моря, то петляет легким серпантином...
Дорога то соверешенно плоская, то вьется вдоль моря, то петляет легким серпантином... фото: Михаил Пимонов
Краски окружающих пейзажей скромные, но сочные
Краски окружающих пейзажей скромные, но сочные фото: Михаил Пимонов
Встречные деревеньки часто как будто пытаются спрятаться от глаз проезжих...
Встречные деревеньки часто как будто пытаются спрятаться от глаз проезжих... фото: Михаил Пимонов
Машины – как попутные, так и встречные, мягко сказать, не напрягают: их немного
Машины – как попутные, так и встречные, мягко сказать, не напрягают: их немного фото: Михаил Пимонов
Часто останавливаемся для фотопауз... Хотя всегда хочется еще чаще
Часто останавливаемся для фотопауз... Хотя всегда хочется еще чаще фото: Сергей Воробчуков
Поронайск – единственный город, встречающий путников аркой
Поронайск – единственный город, встречающий путников аркой фото: Михаил Пимонов
Городок сравнительно большой и очень опрятный, по крайней мере зимой
Городок сравнительно большой и очень опрятный, по крайней мере зимой фото: Михаил Пимонов
Как везде – свежий сайдинг – спасение от признаков обветшалости
Как везде – свежий сайдинг – спасение от признаков обветшалости фото: Михаил Пимонов
Пожалуй, классический вид: дорога, домики, сопки задним планом...
Пожалуй, классический вид: дорога, домики, сопки задним планом... фото: Михаил Пимонов
Это пейзаж, уже более близкий к Александровску-Сахалинскому
Это пейзаж, уже более близкий к Александровску-Сахалинскому фото: Михаил Пимонов
...домики у моря
...домики у моря фото: Михаил Пимонов
Сам Александровск. И тоже на фоне сопок
Сам Александровск. И тоже на фоне сопок фото: Михаил Пимонов
Музей «А.П. Чехов и Сахалин» расположился в одном из домов усадьбы Ландсберга, где писатель не раз бывал
Музей «А.П. Чехов и Сахалин» расположился в одном из домов усадьбы Ландсберга, где писатель не раз бывал фото: Сергей Воробчуков
С.А. Воробчуков возле музея Чехова, Александровск-Сахалинский, январь 2017 г.
С.А. Воробчуков возле музея Чехова, Александровск-Сахалинский, январь 2017 г. фото: Михаил Пимонов
С.А. Воробчуков на входе в знаменитый кривой тоннель, прорытый каторжниками в скале Жонкиер
С.А. Воробчуков на входе в знаменитый кривой тоннель, прорытый каторжниками в скале Жонкиер фото: Михаил Пимонов
По ту сторону тоннеля – маяк Жонкиер. Сейчас, увы, просто заброшенный
По ту сторону тоннеля – маяк Жонкиер. Сейчас, увы, просто заброшенный фото: Михаил Пимонов
Самые частые попутчики в этом путешествии – сопки...
...и море
Дорога то соверешенно плоская, то вьется вдоль моря, то петляет легким серпантином...
Краски окружающих пейзажей скромные, но сочные
Встречные деревеньки часто как будто пытаются спрятаться от глаз проезжих...
Машины – как попутные, так и встречные, мягко сказать, не напрягают: их немного
Часто останавливаемся для фотопауз... Хотя всегда хочется еще чаще
Поронайск – единственный город, встречающий путников аркой
Городок сравнительно большой и очень опрятный, по крайней мере зимой
Как везде – свежий сайдинг – спасение от признаков обветшалости
Пожалуй, классический вид: дорога, домики, сопки задним планом...
Это пейзаж, уже более близкий к Александровску-Сахалинскому
...домики у моря
Сам Александровск. И тоже на фоне сопок
Музей «А.П. Чехов и Сахалин» расположился в одном из домов усадьбы Ландсберга, где писатель не раз бывал
С.А. Воробчуков возле музея Чехова, Александровск-Сахалинский, январь 2017 г.
С.А. Воробчуков на входе в знаменитый кривой тоннель, прорытый каторжниками в скале Жонкиер
По ту сторону тоннеля – маяк Жонкиер. Сейчас, увы, просто заброшенный

Рано-рано утром за завтраком Воробчуков, хитровато щурясь, озадачивает: «Ну что, Михаил, есть предложение рвануть в Париж. Ты как?». Я не против. Я в Париже не был. Понимаю, конечно, что далековато, но в конце концов сам не так давно из Праги, а где Прага – там и до Парижа рукой подать…

Воробчуков, продолжая затеянную игру, охотно пояснил, что задача у нас донельзя простая – до городу Парижу от Южно-Сахалинска всего… 500 км, чуть больше. Сперва по хорошей трассе, временами выскакивающей к Охотскому морю, нужно доехать до Поронайска, а оттуда дорога (местами, правда, перестающая быть дорогой) уходит вглубь Сахалина, пересекает знаменитую 50-ю параллель и выбирается к западному побережью острова, а там – и до Парижа рукой подать…

Ну ладно, думаю, пусть так. Бывает же Москва в Америке, так чем Сахалин хуже Франции?.. Но на карте поискал – нету Парижа. Ни большого, ни маленького, ни очень маленького. А Воробчуков в себе уверен, бодр, весел. Игра ему явно нравится. Но еще больше – предстоящая дорога. Он – мастер пути. Подлинный. В Южном, пусть тихом, знакомом, пушистом от свежевыпавшего снега, со множеством интересных и во всех смыслах – вкусных – мест, Сергей Анатольевич явно засиделся.

Отлично, в Париж так в Париж. Доедем – увидим, разберемся. Поехали (большой фоторепортаж).

Пытаясь учесть всякие вдруг и однако, решили не мешкать, чтобы преодолеть весь путь за световой день. Однако замешкались на самом старте и выехали только в девять. О чем сразу же немного и пожалели – оказалось, и в Южно-Сахалинске бывают… ну не то чтоб пробки, скажем мягче – плотный поток автотранспорта. Впрочем, не заметили как, поток этот вынес нас за пределы города.

Незаметности этого нехитрого маневра поспособствовал и снег. Обильно посыпавший город еще ночью, он вдруг решил добавить. Машины, и без того несшие на крышах и прочих выступающих частях белые холмики, быстро оказались припудренными по самые брови стеклоочистителей. Снег валил все гуще. Мы только успевали замечать: о, холмы слева уже не видно! Деревья тоже почти скрылись… а ведь бежали рядом, почти у самой дороги. Справа пурга наступала медленней, но лишь на несколько минут. И точно так же исчез сперва дальний горизонт, чуть погодя – и все, что ближе. Дорога превратилась в тоннель, однако едва мозг выдал этот образ, как пришлось осознать, что тоннель конечен – впереди из белой завесы вдруг высунулось что-то оранжевое, мы тормознули, оранжевое снова растворилось в белом, мы поехали чуть быстрее, и опять оранжевый всполох. Со второго-третьего раза поняли, что это КамАЗ, прежде бойко бежавший впереди, теперь вынужден нащупывать дорогу в надвинувшейся белой невидимости, и сбавляет ход.

Метель снесло вдруг. Будто кто-то сдернул эту декорацию и выставил новую – море. Сперва оно мелькнуло где-то меж набежавшими под редеющим снегом домами рыбколхоза имени Котовского (боже мой, ну где Сахалин и где этот герой революции!), а потом просто легло на пути, и дорога едва не ушла в него, вильнув влево перед самой кромкой. Но это был лишь обман зрения – растворявшаяся метель из последних сил маскировала реальность, сшивая в одно синеватый заснеженный берег и белесую водную гладь.

Но скоро за очередным мостиком, переброшенным через впадающую в океан речушку, снег отменили. Совсем. Начались рыбаки. Точней, они проступили, как те подснежники. В палатках и без. То вдруг брели с бурами в руках по заснеженному льду, не так давно бывшему водой. Привезшие их машины жались по кромке дороги, а то вдруг выстраивались полукругами в оборону на самом берегу у моря. Вдоль берега через равные промежутки замелькали халупки-сарайчики, заснеженные иной раз по самые крыши. У каждого устья каждой заледеневшей речки – целые поселки из домов, домиков, какой-то техники вплоть до автокранов, и везде – гроздья перевернутых кверху дном лодок, издали очень похожих на связки выбеленных бананов.

По берегу сквозь снег целыми полями выбивалось пожелтевшее сено трав. Чернели обезлистевшие деревья. Многие, причесанные ветром, нагнулись, да так и не смогли распрямиться. Слева, растворяясь в голубоватой дали, несмело наступали горы.

Справа лежал океан. Просто лежал. Он менял цвет, становясь то серым, то голубым, иногда чуть зеленел. Поблескивал, становился матовым, иногда подергивался льдом. Отражал небо и облака. Если те пропускали вдруг солнце, отражал и его, спокойно терпя пробегавшую по недвижимой глади лучистую дорожку. Безо всякого любопытства подступал к дороге и с тем же равнодушием от нее отдалялся.

Океан менялся. Но не двигался. Он просто лежал. Не шелохнувшись. Ни разу не наморщившись даже легкой волной. Не трогая многочисленные льдинки, подтаявшим мороженым застывшие на этом гигантском блюде. Океан не спал. Он просто лежал, задумавшись.

И, мне кажется, просто смотрел на небо. Спокойно смотрел. Не испытывая никакого любопытства, но о чем-то ненапряженно размышляя.

Дорога менялась мало. Ровная, чуть заснеженная, она плавно поворачивала то влево, то вправо, то уходила от берега, то вновь возвращалась поближе к воде. На нее нанизывались деревеньки, городки, слабо отличимые друг от друга. Как стандартный новогодний подарок, они содержали всего понемногу – потрепанные домики частного сектора, как карамельки в невзрачных обертках, приземистые шоколадки-многоэтажки в два-три, редко пять этажей, немного трюфелей – свеженьких коттеджей и россыпи мелких магазинчиков в переливающихся кричащих фантиках. Многоэтажки были то облезшими, то разбитыми вовсе, но чаще – в свеженькой оболочке из разноцветного сайдинга. Внезапно радовали большие новые школы. Огорчали разбомбленные, словно старые дзоты, фермы и промкорпуса. Меж тем новые предприятия попадались нечасто. То слева, то справа, не особо отрываясь от автодороги, бежала колея железки. Пару раз видели недлинные поезда. Тонко тянулись линии электропередач. Машины редко встречались и так же редко обгоняли.

У Взморья нас снова накрыла метель. Но ненадолго – еще не доехали до Тихого, как она пропала. Горы то холмились, прячась в щетину елок, едва видимые за порослью придорожных деревьев, то приподнимали заснеженные пики гордо, то вдруг вовсе перегораживали путь, вынуждая дорогу уворачиваться, перепрыгивая через ложбины и речки. Речки с чудесными именами Фирсовка, Большая Подлесная, Мануй, Поясок, Петровка, укрывшись льдом, все же стремились к океану. Регулярные тракторы неустанно расчищали асфальт – и без того не особо заснеженный. Небо то затягивало серым, то прочищало голубым, и облака блаженно зависали в нем белыми губками.

У Восточного океан вдруг подбежал к самой трассе, как будто жалуясь, – у берега его затянуло тонкими бляшками льда. Они плотно толкались на поверхности, словно листья лотоса в пруду Китайских садов. Белые-белые, льдины терлись так тесно, что казалось, океану стало трудно дышать. Мы приближались к заливу Терпения.

На самой его кромке – городок Поронайск. Путников он встречает не стелой, как прочие населенные пункты, а переброшенной через дорогу свеженькой аркой. Мы тут же прозвали ее триумфальной. Городок в самом деле находился не то чтобы в состоянии триумфа, но был бодр и оживлен. Много людей на улицах. Много улиц. Магазинчиков, кафешек, церковь, разумеется, и обязательная большая новогодняя ёлка на центральной площади. Они на Сахалине все – словно по единому большому спецзаказу, безупречно конические, высокие, в огнях и звездах. Отличаются лишь размерами – чем больше город (и площадь), тем выше ель.

В Поронайске работает едва ли не крупнейший на острове рыбколхоз «Дружба» (официально вот так: СПК «РК «Дружба»). В одном из его магазинчиков мы и решили предусмотрительно запастись морскими деликатесами – на вечер, чтобы было чем поужинать в пока еще неблизком Париже. А также оставили заказ на обратный путь.

Едва выехали из Поронайска, увидели впереди экскаваторы, КамАЗы и прочую крупную дорожную технику. Шли активные дорожные работы. Заключались они в следующем. Экскаваторы ковшами подгребали с осевших обочин крупный и мелкий скальник (местную «щебенку») и насыпали их обратно на края дороги, «поднимая» их. КаМАЗы насыпали сверху каменюки помельче, а следом шли катки и утаптывали это дорожное покрытие до состояния более-менее ровного «полотна». Асфальта не было. Его роль, видимо, должен играть снег. По крайней мере мелкие неровности поверхности лучше чем им в зиму не зашлифовать. Очевидно. Что будет летом – возможно, увидим, когда вернемся (есть такие планы).

А пока дорога как бы кончилась. Методом нагребания и притаптывания безупречно ровную трассу не воссоздашь. Но дорожники старались, и на всем протяжении далее, по крайней мере до 50-й параллели точно, очагами, местами, с разной интенсивностью и разными силами, но дорожно-починные работы производились.

Подводил только снег. Падал он как-то негусто и лениво, без всякого энтузиазма, явно не спеша превращаться в зимний асфальтобетон.

По дороге стали попадаться ДОТы. Разной формы, разной степени разбомбленности, даже разного цвета – встречались вызелененные сыростью до оттенков мха. То и дело в придорожном березняке и ельнике мелькали обелиски. «Здесь похоронен лейтенант…» «Здесь похоронены 6 неизвестных солдат…» Все это – памятники наших потерь в короткой, но кровопролитной схватке с Японией за контроль над южной частью Сахалина и Курилами в 1945-м. Очень быстро и крайне наглядно: цена этой земли измеряется жизнями. Жизнями многих и многих, погибших и похороненных в ней.

…Речушка. Мост. За ним – амбразуры круглых японских ДОТов. ДОТы если и тронуты чем, так только временем, внешне они целехоньки. Их два. Они до сих пор соединены насыпью. И черными амбразурами, не отрываясь, смотрят на мост. Черными амбразурами. Пустыми, как глазницы. На новенький легкий мост. Страшно и сейчас. А каково было перейти этот мост тогда? И как перешли, если ДОТы – вот они – как будто невредимы. Рядом, через дорогу – могила старшего лейтенанта Голубева.

50-я параллель отмечена памятным знаком «…с этого рубежа началось освобождение исконно русской земли от японских захватчиков…»

Уже недалеко отсюда, на берегу Татарского пролива, первая русская столица острова Александровск-Сахалинский и первое поселение Дуэ, выросшее из поста, которые расставлял в ходе своей экспедиции Невельской. Именно в Дуэ моряки открыли месторождение угля, который потом добывали еще и в советские времена. Добывают и сейчас, но севернее, а шахту в Дуэ выработали и закрыли. На севере же нашли и нефть. Столица сахалинских нефтяников – Оха, до нее от Поронайска еще чуть более 500 километров. Нефть гонят на материк по трубопроводу, а уголь – КамАЗами.

По дороге навстречу они несутся часто и быстро, будто черное каменное топливо жжет их оранжево-зачерненные спины, сообщая дополнительный импульс. А безасфальтовое покрытие под колесами делает это угольное ралли еще более схожим с каким-нибудь «этапом «КамАЗ-мастерс».

Вообще северная часть острова более пустынна. Здесь реже поселки, хуже дороги, ниже горы, да и деревья как-то более чахлы. Зато много болот. И здесь же была царская каторга, из-за которой весь остров в целом Антон Чехов назвал адом (рай он обнаружил в ходе того же своего семимесячного путешествия на Цейлоне).

Многие здешние поселки помянуты Чеховым в его книге «Остров Сахалин». И не все – добрым словом. Вот пролетает мимо Палево – по-чеховски, деревенька воров.

Воробчуков сразу вспоминает, что дорога как раз где-то здесь украла у него в прошлый раз кучу времени и колесо: пробил, спускало, ехать дальше было невозможно, но в деревеньке, о которой Чехов отзывался неласково, отыскался-таки «автосервис» – шиномонтажка на дому. Квалификации доморощенного мастера вполне хватило, чтобы починиться и доехать до пункта назначения.

Арково… тоже чеховское словцо. Тоже селение и – речка. Извилистая, как иное повествование. Мы устали считать, сколько раз пересекали эту речушку, – более десяти раз точно она вставала поперек пути и всякий раз строителям-дорожникам приходилось кидать через нее мостики.

…А потом как-то вдруг завечерело. Словно черный, угольный густой дым из многочисленных труб придорожных хатенок все же вытемнил небо, подкрасив его сперва до сизого, а после и вовсе – занавесил все собою плотно-плотно. И только звезды кое-где кое-как пробивали иголочными уколами сквозь эту сажевую, угольную ширму. В Александровск-Сахалинский (помотреть фото) въехали уже в потемках.

Тихо, поскрипывая шинами на нешироких, присыпанных свежим снежком улочках, вывернули в конце концов к центру. Пурга «надула» морозца: по сравнению с Южным тут – север, носы пощипывает. На центральной площади, конечно же, ель и гирлянды. Ими любуется Чехов – его бюстик облеплен снегом. Ему холодно. За бюстом – наша гостиница. Верней, многофункциональная многоэтажка, в которую среди прочего – бутиков, каких-то «присутственных мест», кафе, график работы которого мы так и не постигли, встроено и несколько номеров для приезжих. Номера на втором этаже, администратор – на четвертом.

Утомленные, расположились. Смотрю из окна в затылок Чехову. Что он видит? Площадь в окружении круглых фонарей, в левом углу совершенно черного неба – равновеликая им луна, словно один из фонарей зачем-то запущен на орбиту. Ровно в центре площади – строго коническая, как везде, ель. Отсюда кажется, что она чуть выше дворца культуры, что как бы едва намечен на заднике, уже полурастворен в ночи. Подсвеченный бирюзовым ледовый городок… Пронзительно синие гирлянды на голых деревьях… Редкие, тонкие нитки огней жестко треплет неутихающая пурга…

«Ну, как тебе Париж?» – тихо спрашивает из-за плеча Воробчуков. «Где?!» – недоумеваю я. «Да вот же, – Сергей Анатольевич с легкой улыбкой обводит рукой картинку, что за окном. – Чехов в своей книжке так назвал этот городок – сахалинский Париж».

Ну, если сахалинский… И если прищуриться… Если прищуриться, то новогодняя ель вполне себе сойдет за Эйфелеву башенку… Конечно, тоже сахалинскую.

Наша гостиница, кстати, имеет имя – «Три брата». И я восхищаюсь остроумием местных жителей. Мол, могли бы ведь и в лоб назвать – «Три сестры», но нет, «дополнили» чеховское литературное наследие своими братьями. Всю ночь восхищаюсь… А утром узнаю, что Три брата – это три скалы близ мыса Жонкиер в гавани Александровского порта. То есть первичны – эти каменные Три брата, а чеховские «Три сестры» – это, вполне возможно, их литературное «переосмысление». Говорил же он, что все его творчество, вся его жизнь «просахалинена». То есть – напитана тем, что он увидел здесь за три месяца своей добровольной ссылки-командировки.

Александровск – вообще-то столица. С царских еще времен и вплоть до 1947 года – главный город всего Сахалина. Сейчас – тихая культурная провинция.

Население всего 10 000. Но за год один только расположенный здесь историко-литературный музей «Чехов и Сахалин», входящий в число важнейших чеховских музеев мира, принимает до 15 000 посетителей. Сорок человек в день. Конечно, летние месяцы – в разы напряженней. Зимой этот поток мелеет. Так вышло, что Воробчуков давно знаком с замдиректора музея по научно-методической работе Оксаной Фроловой. Но, увы, когда он был в Александровске в прошлый раз – как раз «по следам Чехова», музей был на реконструкции, из всей экспозиции действовал лишь один зал. И вот… все сошлось. Возможно, в честь этого Оксана Валентиновна наутро провела для нас – всего двоих гостей, пусть и издалека, но только двоих – наверное, свою самую долгую, самую полную (или глубокую) и самую вдохновенную экскурсию.

Целых три с половиной часа музей, можно сказать, был парализован. Все ходили на цыпочках, а мы все слушали, слушали, слушали… Я даже не щелкал фотоаппаратом, в конце концов повесив его на вешалку в гардеробе, чтобы не мешал. Просто не хотелось отвлекаться. Вдобавок – но это уже чисто личное – чуть более недели назад, в последний день 2016-го – музей Кафки в Праге. Темный, вроде бы запутанный, но все же простой и понятный, но многоуровневый, как сам Кафка, как его книги… И – всего через 11 дней – другой край мира, вообще другой мир, несколько светлых комнаток в деревянном домике постройки позапрошлого века. Предельно лаконично, просто и… глубоко. Совершенно по-Чеховски. И взаимопереплетение двух этих столь разных ощущений – отдельная тема, конечно.

Однако и чисто чеховскую, сахалинскую историю, рассказанную Фроловой, нет смысла даже пытаться пересказать. С разрешения Оксаны Валентиновны я, наверное, когда-нибудь просто расшифрую диктофонную запись и опубликую все целиком. Одно замечу – на Сахалин, на Александровск, на Чехова после этого глубинного экскурса смотришь уже совершенно иначе. Слишком много цепочек и связей выстраивается у тебя в голове, когда видишь-узнаешь-вспоминаешь в окружающем то, о чем уже слышал.

О, мыс Жонкиер! Разумеется, он и сам по себе фактурен, гораздо живописнее даже, чем куда более известный Аю-Даг в Крыму, разрезает, верней даже разрывает своими нервными, острыми гранями воды Татарского пролива, стремясь к материку. Но – вспоминаешь – мыс пронзен знаменитым тоннелем, что строили каторжане, чтобы проще и быстрее можно было добраться до маяка по ту сторону. Строили неумело, и пышно-громко поименованный в честь аж самого императора Александра II, тоннель вышел кривым.

Его рыли с двух сторон горы, но к центру он не сходился ни в горизонтальной, ни в вертикальной плоскости. Лишь благодаря сосланному сюда военному инженеру Карлу Ландсбергу, сделавшему необходимые расчеты, тоннель направленными взрывами удалось хотя бы «свести». И – дальше – это ведь тот самый Ландсберг, чья история жизни была настолько увлекательна, что попала как эпизод в «Братья Карамазовы», а Раскольников – это словно бы его предтеча. Вернее, наоборот. 

Ландсберг точно так же, как и герой Достоевского, убил своего ростовщика и его не вовремя возвратившуюся кухарку. За что и угодил на сахалинскую каторгу. Где в итоге проявил себя не только как инженер, но и стал негоциантом международного уровня, вел торговлю и с Европой, и с Японией. Наконец, в доме, уцелевшем от его усадьбы, теперь и располагается музей Чехова.

И все это вспоминаешь, стоя на пригорке, который как смотровая площадка, возвышается над исторической Александровской слободкой – с одной стороны – и занятым льдами портом (тоже отстроенным Ландсбергом) – с другой. А сам этот пригорок – бывшее кладбище каторги, где упокоилась с миром в том числе и знаменитая Сонька Золотая Ручка. Кладбище не застроено. И вид отсюда великолепный. Весь Александровск, вплоть до «загородных» седых сопок – как на ладони.

Но еще лучше просматривается заледеневший Татарский пролив. И Три брата. И мыс Жонкиер. И черной дырочкой в нем – кривой тоннель.

В тоннель мы, разумеется, еще проберемся, и маяк увидим, и поближе рассмотрим скалы Три брата, черными угольными конусами торчащие сквозь неутихающую пургу прямо изо льда залива (посмотреть фото). Но это будет после, вечером, когда мы вернемся из Дуэ. Потому что Александровск – это все же больше про Чехова, а наш главный, путеводный герой сейчас – Невельской. 

 

P.S. Нужно лишь добавить, что первым из русских, кто прошел этим же путем, «пронзив» почти весь Сахалин с юга на север, был приказчик Российско-Американской компании Самарин. 10 января 1854 г. первый начальник острова майор Буссе, исполняя приказ Невельского, отправил его с почтой и товарами из незадолго до того основанного Муравьевского поста (ныне – город Корсаков) в «столицу» Амурской экспедиции – Петровское, располагавшееся на материке на берегу залива Счастья. Следуя через территорию, где теперь располагается Южно-Сахалинск, и далее восточным берегом до современного города Поронайска с небольшими отклонениями от дороги, проложенной ныне, далее Самарин двинулся вдоль берега залива Терпения (местные называли его Туркай) до устья одной из крупнейших рек Сахалина – Поронай (Тый). Пробравшись еще чуть восточнее, исследовав местность, Самарин затем поднимался на север вдоль этой реки. Современная трасса от Поронайска уходит резко на северо-запад и далее «течет» к северу восточнее пути первопроходца, параллельно ему. Добравшись до верховьев реки Поронай, когда русло ее уходит практически круто на восток, Самарин повернул на запад, перевалил через хребет к вершине речки Аркой и через 20 верст оказался в селении Арково, на берегу Татарского пролива. Мы же, отсюда почти совпадая с ним, выехали к берегу в Александровске-Сахалинском, то есть чуть южнее. У Самарина на эту дорогу ушел один месяц. У нас – один световой день. Ну и далее мы не стали, конечно, вслед за ним перебираться по льду на материк. Хотя, может быть, и стоило бы…

 

 

Все фоторепортажи к этому тексту:

 

Смотрите также

Сахалин: 500 километров на север – туда, где остров превращается в полуостров. Фотопоток

Сахалин: 500 километров на север – туда, где остров превращается в полуостров. Фотопоток

По сути, Невельской был не вполне прав, объявив Сахалин островом. Часть года он все-таки ПОЛУостров. Потому что просто-напросто примерзает к континенту, когда Татарский пролив в северной своей части покрывается льдами. И мы отправляемся туда, где это можно увидеть... Ну почти.

Александровск-Сахалинский: столица каторги, город Чехова

Александровск-Сахалинский: столица каторги, город Чехова

Александровск долго оставался столицей острова. И поначалу слава у него была недобрая: здесь же располагалась и знаменитая царская каторга. Сюда же в июле 1890-го года приплыл Антон Чехов. И старанное дело, теперь Александровск скорее уж культурная столица острова, ведь здесь почти три месяца жил и работал великий классик. 

Сахалин. Мыс Жонкиер, или Как мы в кривой тоннель ходили

Сахалин. Мыс Жонкиер, или Как мы в кривой тоннель ходили

Мыс Жонкиер и скалы Три брата как бы прикрывают собою гавань Александровска-Сахалинского. Сквозь скалу пробит знаменитый тоннель, из-за ошибки в рассчетах получившийся кривым. Побывать в Александровски и не сходить в тоннель – как минимум странно. И мы пошли. В самую пургу. 

Комментарии

Комментарии публикуются на сайте только после предварительной модерации. Это может занять время...

Добавить комментарий *