Кино про Исландию, или обычные истории «золотого кольца»

Анна Акимова

…Второй день путешествия начинается рано утром, еще засветло, когда я выхожу к краю дороги, по которой мне предстоит ехать следующие десять дней. «Золотое кольцо», обвивающее Исландию по кругу, оказывается обычным шоссе в две полосы движения — одна бежит на, а другая от тебя, ненадолго меняя цвет в свете фар проезжающих машин. 

Перелезаю ограждение, перехожу вторую полосу и поднимаю руку в жизнеутверждающем знаке, известном любому стоперу в самом захолустном крае этого мира. Машин практически нет, и некоторое время я стою в сюрреалистической тишине на краешке дороги и показываю «класс» спящему миру и солнцу, притаившемуся за утренними горами. Ощущаешь себя практически героем артхаусного кино — настолько идеально и абсурдно выглядит картина со стороны.

 

Теория относительности расстояний, fuckin' Russian Eminem и кино про настоящее

Через некоторое время тормозит машина, в ней сидят три молодых парня, которые предлагают подкинуть меня до Борганеса (куда они втроем едут на кинофестиваль) и приходят в неописуемый ужас, когда узнают, что за сегодняшний день я собралась доехать до Хусавика (морской порт на севере Исландии, чуть больше 450 километров от Рейкьявика). 

Сначала я никак не могу взять в толк, что собственно такого в этом расстоянии, но через несколько минут до меня начинает доходить пропорциональность их и моего сознания. Я мерила эти «жалкие» 500 километров нашим, русским аршином (экая аллюзия), где, чтобы от Омска до Новосибирска доехать нужно провести целый день за баранкой. Ребята же, остановившиеся, чтобы меня подобрать — настоящие коренные исландцы и для них эти 500 километров — полстраны проехать за день, восприятие, конечно, совершенно иное. Я им это охотно объясняю (позже в третьей, четвертой, пятой машине объяснять одно и то же я все же буду, но уже терпеливо, без особой радости открытия нового мира). Конечно, это маленькое ничтожное понимание, в сущности ничего не меняющее, но меня еще некоторое время не покидает удивительное чувство взгляда на себя со стороны.

Разговор вяжется сам собой, и выясняются две вещи. Во-первых, парень за рулем — крутейший исландский рэпер (песня этого парня внизу), он, узнав, что я из России, сразу же просит меня поставить песню самого знатного русского репера, и я, не придумав ничего лучше, включаю ему Оксимирона, которого он сразу называет «fuckin' Russian Eminem» и сохраняет себе пару треков, чтобы изучить внимательнее. Так что я до сих пор думаю, что могла оказать влияние на развитие исландского рэпа (вообще, чувство от того, что показываешь иностранцу что-то «наше», «русское» — странное, волнуешься, как будто это не Оксимирон записал трек, а ты лично вложил туда всю свою душу). А во-вторых парень, который сидит справа от водителя, снял свой фильм и собственно с ним они и едут на фестиваль. 

Когда он рассказывает мне сюжет фильма — ощущение психоделическое, потому собственно снят он про то, как они (эти трое парней в машине) едут на кинофестиваль с фильмом, который снял парень справа от водителя и этот фильм проигрывает во всех номинациях, и эти трое в расстроенных чувствах сначала долго пьют на берегу озера, а потом уезжают домой. То есть возникает полнейшее ощущение, что фильм снят про то, что происходит в настоящее время, как будто кто-то рассказал тебе не сюжет короткометражки, а будущее или вообще ведет прямой репортаж из твоей жизни. 

«Режиссер» рассказывает мне, что здесь, в Исландии, чтобы участвовать в кинофестивале не нужно ничего кроме фильма и желания его показать — многие люди снимают свои «истории» на камеру айфона или домашний фотоаппарат. Самое удивительное, что у таких фильмов всегда находятся зрители, которые спокойно смотрят эти короткометражки из жизни обычных людей. Никто не уходит с середины сеанса и не возмущается, что в фильме недостаточно «смысла». 

И я буквально цепенею, когда он говорит мне простую мысль о том, что люди не собираются выигрывать никаких кинофестивалей или брать «Оскар» в номинации «Лучшее любительское кино» (фиг знает, есть ли такая номинация), исландцы просто хотят оставить после себя свой взгляд на мир, рассказать свою историю. Это простое желание и еще более простая его реализация для меня кажутся чем-то совершенно нереальным из мира «Утопии» Томаса Мора — люди, живущие обычной жизнью, снимают свои обычные истории и другие обычные люди смотрят их, пытаются что-то понять или же, если понять невозможно, просто живут пятнадцать минут этим крохотным поворотом чужой судьбы. Если хорошо подумать, то, может быть, для меня такое мироощущение и есть синоним цивилизованности, человеческой рукотворной культуры.

Я соскакиваю на разъезде перед мостом и смотрю, как машина скрывается за поворотом. Я жду другую машину, ем яблоко и думаю, как же было бы круто, если бы каждый из нас хотя бы раз в жизни снял свой фильм.

Тогда я еще не знала, что все мое путешествие будет состоять из вот таких обычных историй маленьких людей со своей судьбой и обычной удивительной жизнью.

 

Как мы ехали отмечать 120-летие женщины, которой нет 

Худшая вещь, которую можно сделать, если вы едете автостопом — это ловить машину в черте города или около того: движение, даже в крохотной Исландии, не прекращается ни на секунду, понять, кто едет по вашему маршруту, кто в совершенно другой город, а кто вообще по своим делам внутри поселения — невозможно. Все это я понимаю минут через пять после того, как пытаюсь застопить кого-то в Борганесе и, конечно, из этого ничего не выходит. 

В любой другой стране оказаться в городе да еще и в самом центре означало бы несколько часов пешего хода, чтобы выйти за невидимую границу, которая не позволяет вам «зацепить» следующий экипаж (представьте себя на новом Арбате с целью выйти за пределы Москвы или Московской области), но в Исландии, где все вырезано словно под чью-то кукольную пьесу, я через 20 минут бодрого шага оказываюсь вдали от населенного пункта. 

Все это время замечаю, как внутри меня бурлит какая-то лихая радость — идешь и земля будто пружинит, вторит каждому твоему шагу. Делаешь маленькое, странное и совершенно безопасное (Исландия — рай для девушек-стоперов) дело, а чувство, как будто ты с утра взял банк, взорвал пентагон и разделался по меньшей мере с сотней морских котиков. Словом, настроение совершенно героическое. 

Со всей этой чувственной аппликацией внутри стою и жду следующей машины. И во мне даже не успевает появиться вечный зудящий страх, что почему-то именно сегодня и именно для меня никто не захочет останавливаться, как прямо передо мной тормозит красный джип и опускает окно переднего сиденья. Внутри пожилая пара, направляются они так же, как и я, вверх на север, ехать нам по пути долго, часа два и меня забирают на заднее сиденье. 

В машине, кроме нас троих, оказывается невозможное количество воздушных шаров, еды, вина и всех приятных вещей, которые безошибочно указывают на то, что у людей большой и хороший день в жизни. 

И мужчина, и женщина одинаково замечательно болтают по-английски, расспрашивают меня про Россию и просто, как дети, радуются всем моим рассказам про снег, Сибирь, тайгу и Дальний Восток — вот она пресловутая скандинавская naïveté. На самом деле, через некоторое время виды вокруг начинаются такие, что, может быть впервые в жизни, у меня действительно захватывает дух и говорить становится совершенно невозможно — хочется вообще, чтобы от меня остались только глаза. Об этом я честно сообщаю своим «благодетелям», и они с какой-то тайной радостью (если бы кто-то так при мне смотрел на Россию, я бы, пожалуй, тоже потирала внутренние патриотические лапки) предоставляют меня мне и воцаряется тишина.

Чуть позже я восстанавливаю способность говорить и, проникнувшись тайной любовью к этим по-чеховски деликатным людям, спрашиваю, что собственно за праздник такой они собираются отмечать. И когда мне доверительным тоном сообщают, что вся их большая семья собирается в маленькой деревеньке около Акурейри, чтобы отпраздновать 120 день рождения мамы водителя, я только непонимающе смотрю на них в ответ. 120 лет, понимаете сами, — цифра невозможная даже для исландца, но не обвинишь же этих милых людей в том, что они говорят мне вещь совершенно нереальную.

Объяснение приходит секундой спустя, когда мужчина улыбается мне через плечо и говорит: «Well don't worry she is dead for 40 years now, but that's not the reason good enough to stop celebrating this day. What you think?» («Все в порядке, она умерла лет сорок назад, но ведь это не повод прекращать праздновать. Что думаешь?»). Я не думаю ничего, у меня к горлу подкатывает какой-то дикий восторг, глаза начинает щипать от необъяснимых сумасшедших слез, и я выдавливаю из себя только: «Great, absolutely». И все это — безумные неземные виды, неохватное небо и история из каких-то старинных легенд, когда все люди были братьями и смерть не пугала ни одного из них, — сливается, мешается, жжет меня изнутри и я сижу, как будто в первый раз увидев мир вокруг себя, и чувствую эту бесконечную тишину, этот живой простор. 

Машина шуршит колесами по асфальту.

 

Как я застряла в пустоте и меня спас Артур-неудачник

Солнце неумолимо клонится к горизонту, а я проклинаю решение выйти на дорогу после 12 — мой маршрут в этот раз сходит с золотого кольца, и к 4 часам число машин падает почти до нуля. Я стою посреди пустоты уже минут тридцать и начинаю прикидывать, где лучше всего спать в открытом поле. 

Мысли прерывает маленькая красная машина, которая едет в противоположном от меня направлении — к золотому кольцу. Я даже и не думаю поднимать руку — что толку возвращаться обратно, если спать все равно придется снаружи.

Вдруг машина разворачивается, тормозит рядом со мной, открывается дверь, и бородатый парень спрашивает, куда я хочу ехать. Начинаю объяснять, что ехать в другую сторону, на восток — парень перебивает и сообщает, что они готовы подкинуть меня «some 40-50 kilometres» в нужном направлении. Соглашаюсь без лишних разговоров — к тому моменту я не помню ни о какой вежливости и деликатности, которые существуют за пределами дороги.

В машине, кроме бородатого парня, сидят еще двое: женщина за рулем и белобрысый пацаненок вместе со мной на заднем сиденье. Признательность стирает усталость, и мне действительно интересно, кто эти ребята, как их зовут и куда они едут.

Я спрашиваю — судьба снимает чеку с гранаты.

Бородач — Артур, исландец и такой же стопер, как и я. За день до этого он сидел за барной стойкой в деревенском пабе и пил на последние деньги, справа от него сидела какая-то девушка и громко спорила с братом. Брат клялся, что самостоятельная жизнь — ад, и не существует причин съезжать от родителей. Мать готовит, стирает, убирается — лучше не придумаешь.

На что сестра сообщила, что сейчас мужчины слабые и найти нормального просто невозможно. Тут бородатый Артур вмешался в разговор, сказав, что это неправда — он лично живет самостоятельно с 16 лет и умеет стирать, готовить и гладить. 

На это девушка мгновенно предложила ему: «If that's true then why won't move with me and my son? We could be a family». 

В общем эта девушка сейчас сидит за рулем, а Артур расположился уже справа от нее. До того как подобрать меня, они ехали «к себе» домой. Познакомившись меньше, чем день назад. 

Бум. Граната взорвалась. 

Я не знаю, кто из вас читал Керуака «On the road», но это история, достойная его пера. Вчера — незнакомцы, сегодня он называет её ребенка сыном, и это всерьез. 

Дальше Артур рассказывает, что «его сына» зовут Amlóði (Амлоди) и значит это «слабый, трусливый, невезучий». Его собственное имя Артур — значит «человек-медведь, король, храбрец». Вполоборота он продолжает: «But I hate it, this is the opposite of what I want to be. I am a fucked up loser and I just want the world to forget about me. I want to be like this miserable and small. I want to live, not to be brave» ( «Но я ненавижу это имя, я совсем другой. Я чертов лузер и я хочу чтобы мир обо мне забыл. Хочу быть таким, как есть: маленьким и жалким. Я хочу жить, а не геройствовать»).

Сказать на это я ничего не успеваю — кончились мои 50 километров. Машина тормозит. Мне дают сэндвич, желают удачи, машина разворачивается и уезжает. Внутри сидит женщина, которая назвала своего сына трусишкой, бородатый Артур, бегущий от мира, и маленький Амлоди. Они едут, чтобы жить, чтобы стать семьей и мне хочется верить, что их ждет большое счастье.

На горизонте виднеется старенький пикап. Я поднимаю руку.

 

Как меня похитили и накормили мороженым

Все шесть дней пути везло с погодой — жарко, сухо, облака только роятся на горизонте. Сегодня наступила кармическая расплата — дождь заливает всю окрестную долину, девять утра, я стою на дороге уже час и рядом не тормозит ни одна машина. Я не обманываюсь насчет перспектив — мало кто захочет останавливаться на обочине дороги под проливным дождем, чтобы посадить в чистый салон мокрого стопера. Поэтому стоически жду, пока меня обнаружат какие-нибудь юные путешественники на арендованной машине, и мы наконец вновь покатим вдоль золотого кольца.

Расчет оказывается неверным — передо мной останавливается машина с пожилым мужчиной внутри. Жутко холодно, и я впервые сажусь в машину, даже не узнав, куда она едет. Внутри узнаю, что нам по пути около 200 километров и тихо начинаю радоваться — успею обсохнуть. С водителем говорим на странной смеси английского, немецкого и исландского. Часть информации я не воспринимаю, не хочу напрягаться и переспрашивать —просто киваю и улыбаюсь в ответ примерно на половину его рассказов. 

Я более-менее понимаю, что от него когда-то давно ушла жена, забрала с собою трех детей, которых он презирает, поэтому живет он совершенно один. Я совсем не понимаю, почему в какой-то момент он сворачивает с главной дороги. 

За секунду в голове возникает ситуация: сижу совершенно одна в машине взрослого мужика, не знаю, о чем он говорил пять минут назад, и сейчас мы стремительно удаляемся от оживленной трассы. Меня охватывает ужас — я нащупываю в кармане куртки алюминиевую вилку, сжимаю её и жду развития событий. Через минут 15 въезжаем в коттеджный поселок, и машина тормозит у крохотного домика. 

Водитель выходит, машет рукой, чтобы я тоже шла за ним. Только идиотская вера в исландцев удерживает меня от того, чтобы начать звать на помощь. На деревянных ногах я выхожу из машины и иду за водителем — рука с вилкой начинает болеть от напряжения. Заходим внутрь двора — одноэтажная хибарка с красной крышей, рядом небольшая пристройка, пару деревьев, большая бочка — все, что есть на участке.

Впервые как следует смотрю на водителя — маленький, с покатыми плечами, полный человечек, совершенно не похожий на маньяка. Чувство опасности немного отступает, но суть происходящего мне непонятна. 

И тут он начинает говорить: «This is my house. I started building it 40 years ago and made everything by myself. It is the best thing I have» («Это мой дом. Я начал строить его 40 лет назад и здесь все сделано моими руками. Это — самое дорогое, что у меня есть»)

После этого он хватает меня за руку, водит по крошечным комнатам, показывает баню и яму-бассейн два на два. В буквальном смысле рассказывает историю каждого гвоздя в доме. В его голосе звучит такая нежность, c которой говорят о новорожденных детях или первой любви. Я стою в трансе, слушаю это и пытаюсь понять, как я оказалась на этой безумной экскурсии. Меня добивает, когда он приносит из какой-то кладовки огромную книгу отзывов и просит написать, что я думаю о доме. Это реальная чертова книга отзывов, у меня разве что глаза не выпадают. 

Пишу, пролистываю страницы до меня и вижу сотни, если не тысячи записей на всех языках мира. На протяжении 40 лет он показывал всем людям на своем пути этот маленький дом — свой смысл жизни. Человек, не сумевший полюбить жену и собственных детей, так привязался к неживому предмету.

Через некоторое время мы садимся в машину, едем обратно к золотому кольцу и вдруг он говорит: «But I'll have to sell it in a year, I have poor health, I won't be able to live there anymore» ( «Но мне придется продать этот дом, у меня проблемы со здоровьем и я больше не смогу здесь жить»). 

Дальше едем молча, и я ненадолго засыпаю. Он везет меня до заправки, останавливается и покупает мне мороженое, молча обнимаемся. Он смешно идет к своей машине, садится за руль, машет на прощание и, развернувшись, уезжает. 

Снова стою на дороге, в руке тает мороженое, и я не могу перестать думать о том, что станет с этим человеком через год.

 

Гамбургеры, голые люди и время овечьей смерти

Если везет, то жилье по каучсерфингу можно найти и вне Рейкьявика — так мне достается целая комната прямо напротив озера Миватн. Хозяина зовут Йон, и за день до моего приезда он пишет в Фейсбуке, что будет с работы в 5 вечера и если я окажусь на месте раньше, то дверь на его этаж не заперта. 

Я приезжаю в 4 и под проливным дождем бегу к крыльцу. Странно заходить в чужой пустой дом: весь час я сижу на стуле, поджав ноги, и боюсь, что ошиблась дверью.

Когда Йон наконец приходит — чувствую страшное облегчение. Вскоре выясняется, что он шеф-повар в семейном ресторанчике, едем туда, чтобы поужинать. Кафе стоит на возвышенности, и вокруг на много километров только огромные столбы застывшей лавы, пещеры, подземные потоки. За долиной виднеется Миватн, тонкой змейкой бежит пустое в предвечерний час золотое кольцо.

Заходим внутрь — кафе закрылось час назад, но у Йона есть ключи. 

Это просторное помещение с окнами вместо стен — летняя веранда. Стулья перевернуты и подняты на столы, скатерти лежат в углу, в коробке стоит несколько десятков свечей — думаю, как меняется любое помещение в отсутствие людей. Ощущение, что смотришь за тайной жизнью вещей. 

На пустой кухне Йон готовит мне исландский гамбургер, а я смотрю, как солнце падает вниз за горизонт. 

После мы молча едим, не зажигая свет до тех пор, пока не становится совсем темно. Тогда он приносит маленький светильник и рассказывает о своей жизни, и в этот момент мы единственные люди на много километров вокруг. 

Рассказывает, что здесь у каждой семьи есть свое стадо овец, и как однажды ранней осенью, из-за внезапного снегопада, овцы ушли в горы, а они с отцом две недели их разыскивали. Некоторые животные вернулись лишь весной, а некоторые не вернулись никогда. 

Рассказывает, что вообще-то никогда не хотел быть поваром, что его девушка погибла в автокатастрофе пару лет назад и что японские туристы любят пить горячую воду. А после предлагает поехать купаться в горячий источник, где по вечерам собираются все исландцы и совсем не бывает туристов. 

Заезжаем домой за полотенцами, я надеваю купальник, добираемся до места. Выхожу — вокруг кромешная тьма, Йон достает фонари, идем по дороге, как два больших жука-светлячка. Разуваюсь перед пещерой, захожу внутрь и вижу большой грот, заполненный водой и торчащими камнями.

Вдоль стен на корточках сидят голые люди, рядом стоят фонарики, которые освещают пещеру. В пещере человек двадцать, одежды нет ни на ком, я сохраняю спокойное лицо. 

В такой ситуации можно только невозмутимо воспринимать происходящее — я спускаюсь по камням в воду. Обжигает, плавать дольше двух минут невозможно, поэтому большую часть времени все сидят, прижавшись к стенам пещеры, и разговаривают. В голове крутится, что все это похоже на тайный совет голых обезьян или купание эльфийского племени — атмосфера сюрреалистическая. Йон представляет меня «собранию», и разговор мгновенно переходит на английский, минут десять я чувствую себя вполне комфортно. 

Через полчаса мы вываливаемся на свежий воздух — пещера, как наша русская баня. И вот я стою в окружении 20 голых человек, болтаем, пьем пиво, я поднимаю голову и вижу, как начинается северное сияние. Сначала небо только медленно переливается изумрудным цветом, но с каждой минутой движение становится все сильней. Добавляются синий и фиолетовый, свет настолько сильный, что я вижу свою тень. Вокруг ни звука, мы молча смотрим на танцующее небо. Чувствую себя маленькой, и почему-то хочется снять купальник.

Когда мы приезжаем домой, у меня хватает сил только дойти до кровати. С утра Йон кормит меня яичницей и везет до развилки, где к десяти часам собралось уже больше тысячи овец. Сентябрь — время сбора стада, пора стричь шерсть и готовить самую вкусную баранину на всем севере.

Йон прощается со мной, идет к своему отцу, который стоит где-то в глубине белого моря. 

Я остаюсь у ограды и смотрю, пока в глазах не начинает рябить, а в ушах звенеть от бесконечного блеяния. Разворачиваюсь — сегодня мне предстоит долго идти до следующего города. 

До свидания, овечки! Лето кончилось, сейчас я чувствую это особенно.

 

У нас на сайте – только избранное!
Подробнее, больше и чаще – в блогах автора
 ВКонтакте и в Телеграме.

Смотрите также

Америка: одинокий Нью-Йорк и встречи на Брайтон Бич

Америка: одинокий Нью-Йорк и встречи на Брайтон Бич

Речь о Нью-Йорке. Но из привычного – Метрополитен, Брайтон Бич и... пожалуй, все. Это короткое воспоминание, как обычно, необычно – о городе, да, но в этом городе – пляж, пляжный зонтик и над головой поэта, который дежурит в Метрополитене, где он создает свое искусство, которое... лечит.

Рим: вечность на вкус и храм за левым плечом

Рим: вечность на вкус и храм за левым плечом

Римская история неранним утром пятницы. Вкус города, где ничего не меняется, кроме даты в календаре и имени очередного правителя. Воспоминание о пятидневном свидании.

Португалия: как Пауло почти убил испанца в городе, где не носят обувь

Португалия: как Пауло почти убил испанца в городе, где не носят обувь

...Ночью сквозь сон кровать начинает покачиваться. Кажется, будто я поворачиваю голову через левое плечо. Волна. Жуау кричит: Греби! Греби for your life, Anna! И я гребу на счет 20... Зачем в середине сентября лететь в Португалию? Конечно, чтобы стать наконец серфером. Ведь тебе уже – 20!

Комментарии

Комментарии публикуются на сайте только после предварительной модерации. Это может занять время...

Добавить комментарий *